Current location:	Планета, определенно, Земля...
Current mood:	good
Entry tags:	рассказ, сказка

Дневник хроносёрфера
…Вообще, изобретение машины времени было не самой хорошей идеей. Сама идея – то ничего, но вот реализация явно подкачала. Возможно, в том моя вина: я ошибся или с материалами, или с настройками. Но тот день, когда я начал углубленно изучать научные труды Эйнштейна, сейчас мною проклят.
Воистину, теперь я готов согласиться с людьми, считающими, что во всем виноваты евреи.
Итак, что я имею? Самое грустное, что имея не я, а меня. И ладно бы это было хоть что-то одушевленное (тогда бы это вписывалось в общечеловеческий список извращений), так ведь нет!
Меня мотает между историческими эпохами как кое-что в проруби. Но этого мало! Я попадаю туда не в совсем сам. Вернее сам, но окружающие видят меня как некоторую личность, обитающую в это время. Что-то вроде переселения душ, но не совсем, так как все физические параметры остаются моими. Да и нахожусь я в этих личинах от нескольких минут – до нескольких часов. Иногда – на пару дней. От чего это зависит, я не в курсе, но настроенный на мою машину приборчик класса «поддельный китайский ролекс» всегда указывает, сколько мне еще остается торчать в этом времени.
И все бы ничего, но вот личины достаются не ахти. И в самый неподходящий момент. Чего только стоит та история с Чайковским. Нет, он гениальный композитор, но почему я появился в образе его повара?! Причем кроме фартука на мне был одет только колпак… И часы показывали 90 минут…
…Безветренная августовская ночь. Множество звезд беззвучно наблюдают за землей. Запахи леса доносятся до меня, принося свежесть и желание бежать. Бежать пока эта проклятая железяка на моей руке не отсчитает последние секунды.
Короче, было весело. По крайней мере Чайковскому. Я же отнесся к этому как тренировке с не совсем корректным стимулом.
Олимпийский норматив по бегу я сдал. Кругам, которые я нарезал вокруг дома от любвиобельного гения, позавидовал бы сам Шумахер. Хотя, как мы видим из его фамилии, ему все до этого самого места.
Еще одна особенность моих злоключений: Я всегда понимаю все языки и могу на них свободно изъясняться, независимо от того, в какое время и место я попал.

Однако, сейчас Штирлиц как никогда был близок с провалу.
…В этот раз я очутился на деревянном помосте, маленьким островком возвышающимся среди моря народа. Одетые в белые туники люди шумели, роптали, переговаривались между собой, что-то кричали, тыкая в меня пальцем.
Я осмотрелся. Прямо передо мной стоял высокий солдат с коротким, но, судя по виду, тяжелым мечом и бородатый старец. От его взгляда меня аж покоробило. Я попробовал поежиться, не вышло - мои руки надежно сковывала веревка.
Старец воздел сухие жилистые руки к небу, призывая толпу заткнуться. Добившись ожидаемого эффекта, он, повернувшись ко мне, произнес торжественным голосом:
- За твои преступления, Эпиальт, ты приговариваешься к смерти!
Нихрена себе завязочка!
Я бросил взгляд на часы. До следующего скачка десять минут. Десять минут мне надо будет ездить этим ископаемым по ушам. В противном случае, ездить по моим ушам больше никто и никогда не будет.
- Надеюсь, не через мабуту? – осведомился я.
- Нет, малиец. Ты не в Афинах, не беспокойся. Мы просто отрубим тебе голову.
- Действительно, чего это я? Просто голову отрубят, и все. Делов – то. Банальщина какая. – пробурчал я, лихорадочно соображая где я, что я и с какого хрена.
Так-так-так. Я - Эпиальт. Альт – Э – Пи. Имя греческое. Эти ребята - в туниках. Значит: мы или в бане, что маловероятно, или в древней Европе. А кто такой Эпиальт? Эпи…. Епи… ёпи… А! Это тот парень, что провел персов при Фермопилах в тыл греческой армии! Черт, а за что же меня судили? Геродот об этом так и не упомянул в своей истории. Одно известно – судили не за предательство, а за какую-то другую пакость, причем не факт, что я ее совершил.
Стараясь выиграть время, я воскликнул:
- Я хочу сделать заявление!
- Говори, малиец! Мы слушаем тебя.
- Меня подставили! Это сделал не я! Кстати, а что я сделал?
Старец усмехнулся.
- Даже если ты не виновен в убийстве, за которое ты и понесешь наказание, ты виновен в смерти лучших сынов Спарты!
- Ах вот в чем дело! – я перевел дух. - Так тут тоже есть множество вопросов!
- Какие вопросы, о предатель?! Ты сделал гнусное дело свое во время народной войны!
- Ты что, томов Ленина перечитал? Какой еще народно-освободительной войны? Если бы не напали персы на вас, то есть на нас – вы бы напали на персов! То есть мы. Так что вся эта война, не более чем разборка двух группировок.
Старец уставился на меня широко открытыми глазами.
- Гопота вы античная, а не древняя цивилизация! – продолжил я свое наступление. - Вместо семечек – оливки. Вместо курток – туники. Вы их в трусы не заправляете случайно? А что вы вместо кепок носите? Венки – аэродромы? А у одиноких припозднившихся прохожих не стреляете драхму-другую на вино?
Глаза старца все ширились и ширились, а бородка начала потихонечку топорщиться.
Я устроился поудобнее, и стал вещать уже менторским тоном:
- К тому же часть греческий полисов, в том числе и мой, поддержали Ксерокса, ой, Ксеркса. Поэтому я тут ни при чем. Я в таком случае не предатель, а всего лишь часть чужого войска. То есть военнопленный. А казнь военнопленного запрещена женевской конвенцией!
Заметив краем глаза, что ошарашенный палач опустил меч, я продолжил:
- И кстати, вот ты говоришь - лучших сынов Спарты. А куда резко подевались семьсот феспийцев и четыреста фиванцев? Ну ладно, о фиванцах не будем, они во время боя все сдались. Да, и куда делись илоты, что шли вместе со спартанцами – их прислуга и легковооруженные воины? Улетели в теплые края? Я вообще в шоке. Триста человек, профессиональных воинов – исполнили свой долг – и они стали героями. По-моему, герои как раз те, кто в мирной жизни был пахарем или кузнецом, а во время войны взялся за оружие и погиб в битве.
- Не мы начали эту войну! – запальчиво перебил Старец. - Не мы развязали ее, а эти варвары!
- Варвары! Ну конечно! Персы – варвары! А кто кидался послами в колодец? Вы что, пословицы не знаете? Не плюй в колодец – пригодится водицы напиться. А вы его всякими людьми загрязняете. Да к тому же потными и немытыми, после дальней дороги-то. Нехорошо.
- Они просили у нас земли и воды! – воскликнул Старец, потрясая топорщащейся седой бородой.
- Ну и подарили бы им клумбу с политым фикусом! – парировал я. - Делов-то. И пусть они корячились, таща все это Ксерксу, а он бы репу чесал в раздумьях, что это значит! Выиграли бы время!
- Не мороч нам голову, Эпиальт! Ты похож на судака, что пойман уже. И прыгает он на блюде, что на костре стоит, в тщетной надежде спастись!
- Сам ты судак! Я бы даже сказал, полный и редкостный!
Толпа пораженно переводила взгляд с меня на старца и обратно, как зрители смотрят за мячиком во время теннисного матча. Только медленнее.
- Ты погубил их, малиец! – не унимался старец. - Ты погубил сынов Греции! А ведь они сражались против всей Азии! Против сотни народов! Против миллиона людей! Против …. Против…. Против индийцев в хлопковых одеждах, что привели с собой слонов боевых!
Я фыркнул:
- Ага. Слоны. Боевые. Ты что, с дуба рухнул? Ой, простите, мы ж в Греции! С оливы навернулся? Как они, по-твоему, через Дарданеллы переправлялись? Ну, по-вашему, через Геллеспонт. Катерами? Танкерами? По понтонам толпой бежали? Или же дрейфовали, гребя хоботом? А жрали они что? Рыбу? Ты представляешь себе слона, который ловит хоботом рыбу? Он ее всасывает чтоль? Максимум что слон может – это глушить ее, но тогда ему надо зайди в реку по самый х…. хвост! Сотни народов говоришь? Всего чуть больше двадцати, остальные просто народности, из которых мне лично больше всего нравятся писидийцы, да и то из-за названия.
- Кстати, - обратился я к толпе. - Мужики, а вы логистику изучали? Ну, это наука такая, о том, как потратив как можно меньше, перевести как можно больше. Наука о жадности, короче. Так вот. Согласно ее выкладкам, войско в 1.7 миллиона, а уж тем более в 5 миллионов дойти до Греции не могло! Дойти до ручки – это без проблем, а вот до Греции, вряд ли. Так что персов ваших там на тот момент было не более 200 тысяч. Тоже конечно не хрен собачий, но уже и не так страшно. И вообще, - я повернулся к старцу - просвети, чем у вас после этой битвы вообще дело кончилось? Вы еще раз с персами сражались?
- Да! Мы побили их при Платеях! – подал голос палач. - Мы защитили нашу демократию, и повергли варваров в бегство! Погибло их несколько тысяч! Наших же павших было девяносто мужей, и один человек.
- Демократию они защитили! В вашем случае даже не демо, а гомо. К тому же у спартанцев, кстати, форма правления – олигархия. Прошу этого не забывать! И чего за плюс один - то? Кто или что? Ну-ну. Девяносто рыл их пало, а пошинковали они несколько тысяч. Вы сами то в это верите? У вас что, фаланга с бензопилами стояла? А конница с миксерами бегала? А прикрывала их артиллерия и авиация?
- Арте… Ави… Что это за богини?
Богини. Угу. А мужем у них – великий и ужасный Калашников! А родились они на горе Тульской в долине пряников!
- Довольно, Эпиальт! – воскликнул старец. - Избавь нас от своих ядовитых речей! Ты приговорен к смерти, и мы не желаем слушать этого бессмысленного спора! Ты хочешь сказать что-нибудь перед своей смертью?
Положение приняло самый отвратительный оборот. Палач, повинуясь кивку старца, вновь поднял свой меч. Тогда, не видя другого выхода, я начал выдавать по памяти один недавно произнесенный монолог со своими добавлениями, согласно ситуации:
- Уважаемые граждане Греции! Дорогие амфиктионяне! Через несколько минут мы встретим мою казнь! Эти минуты всегда объединяют граждан нашей огромной страны, потому что каждый из нас вспоминает сейчас о прошлом, думает о будущем и надеется, конечно, на лучшее. Ясен пень, на что еще надеяться в нашем древнем обществе?
Палач, занесший топор, уронил свою челюсть.
Я продолжил, глядя на часы, указывающие, что мне осталось полторы минуты.
- Оценивая события уходящего года, мы думаем прежде всего о своих близких, о семье, о том, как сами прожили этот год. Кому мы отрубили голову, кому отрубим, кого повесим, кого сожжем. А из таких маленьких радостей жизни каждого из нас, собственно, и складывается судьба страны.
…Семьдесят секунд…
- Несмотря на то, что дельфийский оракул предсказывал нам поражение в этой войне, мы справились с этой проблемой, послав его нахрен, и надрав персам то место, в которое они хотели нас полюбить.
Тут челюсть упала у старца, обнажив не самые симпатичные зубки. А я уже разогнался:
- Можно смело сказать, что уходящий в историю фиг знает какой год в целом был позитивным для нас практически по всем направлениям. И убедительно доказал: мы способны на очень многое. Как минимум, отрубить мне башку. У нас, конечно, еще достаточно проблем, и мы знаем, что решить их можем только сами. Скот толком не кормлен, мужики толком не поины, женщины толком не… Ммм. Так что есть чему поучиться у индусов и их слонов.
….Двадцать секунд…
Судя по звуку, напоминающему падение фишек домино, челюсти попадали и у народа.
я продолжил с воодушевлением:
- Моя казнь – один из самых любимых наших праздников. Он добрый и, несмотря то, что меня сейчас замесят, по-настоящему теплый праздник. Он объединяет нас в наших главных чувствах - это любовь к детям, к родителям, к своим близким, к своему дому, к своей стране…
…10 секунд…
- Впереди много светлых праздничных дней…
…5 секунд…
- Счастья Вам!
…1 секунда…
- Олимп рулит, олимпиада жжет!
Хлопок, помутнение в глазах, резкая боль…
… Странно. Почему боль все не утихает? Почему она концентрируется в моей голове? Если отрубили голову – должен быть конец. А если бы отрубили конец – то должна быть боль… Но мне же рубили голову! Ту, в которую я ем. Хм., я пошлю, следовательно, я существую!
- Мой Фюрер! Как я рад что вы проснулись! – раздался чей-то обрадованный голос.
С трудом разлепив глаза, я обнаружил перед собой высокого стройного человека в нацисткой форме со свастикой на рукаве.
- Здраствуй, ахтунг! – обратился я к нему. - Как твой хендехой? То есть, хендехох?
- Фюрер! Как вы нас напугали! – плохо скрывая удивление воскликнул ахтунг. - Зачем вы весь вечер пили трофейную русскую водку?
Теперь понятно, почему у меня болит голова. Вообще – это редкая неудача, кто-то весь вечер пил, гулял и веселился, а тебе за него страдать!
- Я просто хотел понять, откуда у русских такой высокий боевой дух! – выпалил я.
- Вы поняли, фюрер?
Я устроился поудобнее и взглянул на часы. Торчать мне здесь предстояло примерно полдня.
- Нет, надо еще подумать.- сказал я офицеру. - Хочешь подумать со мной? Скажи Борману, чтобы сбегал за огурцами и разливай! Это приказ! Перед тем как победить наших врагами, надо победить наше похмелье!